Метод свободных ассоциаций

Одна милая интеллигентная дама спросила меня давеча, что я думаю про интерпретацию известного стихотворения Тютчева Михаилом Эпштейном. Я ничего не думала, но поскольку она спросила меня уже второй раз, то решила посмотреть, что там за интерпретация. Стыдно признаться, но Тютчева я знаю мало и плохо, и наличие у этого стихотворения названия и первой стансы оказалось для меня сюрпризом. В двух словах, Тютчев противопоставляет политического деятеля наблюдателю, что сильно украшает хрестоматийные строки, придавая стихотворению объем и неконтролируемый подтекст.
Если отбросить благоуханные плеча и башни в дымных ризах, то интерпретация Эпштейна  сводится к тому, что мы имеем дело с романтической иронией. Она базируется на двух основаниях:  1) Цицерон погиб в результате политического преследования (что несомненно, но Эпштейн рисует Цицерона жертвой обстоятельств, в то время как он был одним из ключевых акторов эпохи) 2) слово блажен в начале 8 строки указывает на иронию. Посмотрела я на это задумчиво, и что-то мне не понравилось, сама не поняла что.
А! Счастлив, кто посетил сей мир! или все ж блажен? Милая библиотека Imwerden выложила собрание сочинений Тютчева, и там в примечаниях имеется история текста. Короче, то мигает, то не мигает: в рукописи счастлив, в первой публикации 1831 года блажен, во второй 1836 года опять счастлив и так далее. Пока я искала собрание сочинений, я вышла на профессиональную статью 2004 года, написанную тютчеведом с красивой фамилией Толстогузов, где в числе многого прочего обсуждается, ирония ли это или скорее парадокс. Но никто не будет ее читать, потому что она а) написана наукообразно б) не дергает читателя за нервы в) опубликована в безвестном сборнике в Биробиджане. А Эпштейн типо звезда.
К чему я это все? Надо что-то сказать милой даме, но что тут скажешь, кроме того, что все-таки отстойно быть гуманитарием. Конечно, популяризаторы есть и в точных науках, но там они действуют приличнее, что ли, что-то проверяют, на что-то ссылаются... или мне так кажется? 

Госуслуги прислали рекламу московской выставки: "Жириновский навсегда".
Это так прекрасно, что не нуждается в комментариях. Вот уж поистине, Жириновский наступил навсегда и везде.

Алексис взял в библиотеке института книгу (с моей подачи), и там мнение Римского-Корсакова о Малере: 
"Говорили о Малере, и его бездарной и безвкусной симфонии с крайне грубою и грузною инструментовкою." Сам ты крыса!

Оттуда же: «...Шенберг! Заставьте этих людей прочесть Достоевского! Это важнее, чем контрапункт!» - сказал он [Малер] на встрече с молодыми музыкантами Вены в последние годы жизни. -- это он, пожалуй, поторопился.

Заметила, что в русской культуре значительное число культовых произведений написано о сумасшедшем доме (Записки сумасшедшего, Палата №6) или скорее включают в себя пребывание героя в сумасшедшем доме (Мастер и Маргарита, Золотой теленок, даже Кавказская пленница). В западной культуре я знаю только Пролетая над гнездом кукушки. Обычно герой тихо сходит с ума (The Bell Jar, Hamlet) или, потеряв человеческий облик и превратившись в таракана, сохраняет нетронутыми все социальные связи. 

Человек хохочет, - и не знаешь, выпьет он сейчас, расставшись со мною, уксусной эссенции, увижу ли его еще раз? И мне самому смешно, что этот самый человек, терзаемый смехом, повествующий о том, что он всеми унижен и всеми оставлен, - как бы отсутствует; будто не с ним я говорю, будто и нет этого человека, только хохочет передо мною его рот. Я хочу потрясти его за плечи, схватить за руки, закричать, чтобы он перестал смеяться над тем, что ему дороже жизни, - и не могу. Самого меня ломает бес смеха; и меня самого уже нет. Нас обоих нет. Каждый из нас - только смех, оба мы - только нагло хохочущие рты... мы видим всегда и всюду лица... судорожно дергающиеся от внутреннего смеха, который готов затопить всю душу человеческую, все благие ее порывы, смести человека, уничтожить его; мы видим людей, одержимых разлагающим смехом, в котором топят они, как в водке, свою радость и свое отчаянье, себя и близких своих, свое творчество, свою жизнь и, наконец, свою смерть (с) 1908

(Читала в последний раз году эдак в 1986, наверное, и с недоумением - ирония же наше все единственное оружие против мира, это романтики и обериуты, Веничка и Сократ; а вот сегодня актуально звучит).

Случился со мной интересный экспириенс. Пошла я, значицца, на соборование. А там оказалась твердая такса: 400 рублей. Тридцать лет я хожу в церковь, такого поворота ни разу еще не видела, но все, видимо, бывает в первый раз. Я порылась в кошельке и обнаружила только 350, этого оказалось недостаточно. Тетенька за ящиком мне так сурово и говорит: что же, получается, я должна из своих докладывать? я так несколько растерялась, но девушка, за которой я стояла, доплатила за меня.

Конструктивный принцип, проводимый на одной какой–либо области, стремится расшириться, распространиться на возможно более широкие области. Это можно назвать «империализмом» конструктивного принципа... Конструктивный принцип стремится выйти за пределы, обычные для него, ибо, оставаясь в пределах обычных явлений, он быстро автоматизуется. (Тынянов, Литературный факт).

это с сайта http://aptekamos.ru/apteka/