Метод свободных ассоциаций

We say, in a vague way, that Shakespeare, or Dante, or Lucretius, is a poet who thinks, and that Swinburne is a poet who does not think, even that Tennyson is a poet who does not think. But what we really mean is not a difference in quality of thought, but a difference in quality of emotion. The poet who 'thinks' is merely the poet who can express the emotional equivalent of thought. But he is not necessarily interested in the thought itself. We talk as if thought was precise and emotion was vague. In reality there is precise emotion and there is vague emotion. To express precise emotion requires as great intellectual power as to express precise thought....
Shakespeare, too, was occupied with the struggle - which alone constitutes life for a poet - to transmute his personal and private agonies into something universal and impersonal...
Poetry is not a substitution for philosophy or theology or religion; it has its own function.

 Я тут по казеной надобности углубилась в Батая и обнаружила, что от меня как-то ускользнул один из самых колоритных фрагментов истории философии двадцатого века, а именно существование тайного общества Акефал. Оказывается, кроме одноименного ревю существовало и "орфическое и ницшеанское" тайное общество, собиравшееся в лесу Марли и поклонявшееся там священному дубу. Среди прочих ритуалов новой религии был отказ пожимать руки антисемитам, совместное чтение Ницше, Фрейда, де Сада и Марселя Мосса, а также торжественное воспоминание казни короля на площади Согласия. Вишенкой на торте было предложение Батая приступить к человеческим жертвоприношениям и тем связать своих членов навеки; надо признать, что в качестве потенциальной жертвы он предложил самого себя - впрочем, остальные как-то не загорелись этой идеей и план остался неосуществленным.

Как в двадцатые-тридцатые-сороковые все эти Томасы Манны, Кокто и прочие Хэмингуэи с Хайдеггерами были одержимы идеей смерти! Смерть воспринималась как ключик ко всему - к подлинной жизни, любви, сообществу, искусству. Впрочем, в наше время не только о смерти, но и о прочих туманных материях и последних вопросах мало кто вспоминает.

Конструктивный принцип, проводимый на одной какой–либо области, стремится расшириться, распространиться на возможно более широкие области. Это можно назвать «империализмом» конструктивного принципа... Конструктивный принцип стремится выйти за пределы, обычные для него, ибо, оставаясь в пределах обычных явлений, он быстро автоматизуется. (Тынянов, Литературный факт).

В феноменологической редукции есть нечто занимательное: выключая генеральный тезис, отворачиваясь от существования мира, я обрекаю себя на своего рода искусственную слепоту - но именно эта слепота и делает меня зрячим к миру как универсуму смыслов. Прямо как Эдип, который становится зрячим только после того, как вырвал себе глаза.

Philosophie ist nur da, um überwinden zu werden (S. 232).

Посредством революции можно, пожалуй, добиться устранения личного деспотизма и угнетения со стороны корыстолюбцев или властолюбцев, но никогда нельзя посредством революции осуществить истинную реформу образа мыслей; новые предрассудки, так же как и старые, будут служить помочами для бездумной толпы.

Несовершеннолетие по собственной вине -- это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого.

Леность и трусость -- вот причины того, что столь большая часть людей, которых природа уже давно освободила от чужого руководства, всё же охотно остаются на всю жизнь несовершеннолетними; по этим же причинам так легко другие присваивают себе право быть их опекунами. Ведь так удобно быть несовершеннолетним! Если у меня есть книга, мыслящая за меня, если у меня есть духовный пастырь, совесть которого может заменить мою, и врач, предписывающий мне такой-то образ жизни, и т. п., то мне нечего и утруждать себя. Мне нет надобности мыслить, если я в состоянии платить; этим скучным делом займутся вместо меня другие.

Листаешь мелких аналитических философов и думаешь: какой детский сад, журнал Космополитэн или girls-only поаналитичнее будет. А потом наконец выдадут тебе книжку отцов-основателей, того же Остина, и сразу находишь интересненькое про обсессию возникает родное ощущение: "берешь в руки - маешь вещь". Примерно то же самое было на вчерашнем балете: смотришь на кордебалет и всех этих балерин второй свежести в па-де-труа и скучаешь, но вот наконец выходит прима и летит как пух из уст Эола. Правильно говорил мне ВИ Молчанов, великий и могучий: "Аня, не читайте перед обедом советских газет вторичную литературу, собьете себе видение".

Читающий да разумеет: кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет.

Сообщение, с которым мы имеем дело в литературе, не есть просто отсылка писателя к значениям, которые a priopri составляют часть человеческого духа: скорее эти значения оказываются чем-то вызваны, спровоцированы какой-то явной или неявной причиной. У писателя мышление не управляет языком извне: писатель сам подобен новой идиоме, которая выстраивается, изобретает средства выражения и приобретает различные формы в соответствии со своим собственным смыслом. То, что называется поэзией – это, быть может, лишь та область литературы, где эта автономия выставляется напоказ. Равным образом и всякое значительное прозаическое произведение есть воссоздание означающего инструмента, которым отныне можно начать пользоваться в соответствии с новым синтаксисом. Проза жизни ограничивается тем, что c помощью общепринятой системы знаков затрагивает значения, которым уже нашлось место в культуре. Великая проза есть искусство уловить смысл, который прежде никогда не был объективирован, и сделать его доступным всем, кто говорит на данном языке. Писатель пережил сам себя, если он более не способен обосновать новую всеобщность [смысла] и пойти на риск ее передачи. Похоже, что и другие институции перестают существовать, если они оказываются неспособны нести в себе поэзию человеческих отношений, то есть призвать каждого к свободе для всех (с) Мерло-Понти