Метод свободных ассоциаций

Читая про Элиота, наткнулась еще на некоторое количество интересных цитат:

Why should people treat verse as if it were a conundrum with an answer? When you find the answer to a conundrum it is no longer interesting.‘ Understanding’ poetry seems to me largely to consist of coming to see that it is not necessary to ‘understand'.

И про дескрипцию из каких-то студенческих его работ:

Description, unless otiose, is always more than description, for it involves a change of point of view; and explanation never really explains, because it involves the maintenance of one point of view (or act of will, so to speak) and this maintenance is impossible.

Искала переводы Пророка Пушкина на английский, и выяснилось, что есть перевод, выполненный поэтом-лауреатом Тедом Хьюзом - разумеется, с подстрочника, предоставленного ему Валентиной Полухиной и ее мужем, Дэниэлем Вейссбортом. Интересно, что это был последний перевод Хьюза, точнее, его последнее стихотворение: написал и умер, а стишок посмертно опубликовали в Daily Telegraph. Вот времена-то были! былинные! а меж тем всего 1998, год, когда мы приехали в Англию. 

Ce bonheur, je l'avais principalement dû à ce que, dès que je fus arrivé parmi les Américains, je parlai comme eux, je m'habillai comme eux, je me gardai bien d'avoir plus d'esprit qu'eux, et je trouvai bon tout ce qu'ils faisaient; payant ainsi l'hospitalité que je trouvais parmi eux par une condescendance que je crois nécessaire et que je conseille à tous ceux qui pourraient se trouver en pareille position (c) Brillat-Savarin.

Николай Ростов беседует с княжной Марьей и, конечно, в их разговоре злоба дня не обойдена. Но как они относятся к великой трагедии, разыгрывающейся на их глазах? "Разговор был самый простой и незначительный (!). Они говорили о войне, невольно, как и все, преувеличивая свою печаль об этом событии". Несколько дальше гр. Толстой еще поясняет: "видно было, что о несчастиях России она (княжна Марья) могла говорить притворно, но брат ее был предмет, слишком близкий ее сердцу, и она не хотела и не могла слегка говорить о нем". Эти замечания необычайно характерны для "Войны и мира". Гр. Толстой везде, где только может, напоминает нам, что для лучших людей 12-го года несчастья России значили меньше, чем их собственные, личные огорчения. Но при этих напоминаниях он умеет сохранить необыкновенную на вид ясность души, точно ничего особенного не произошло, точно и в самом деле разум и совесть могут спокойно глядеть на проявление такого чудовищного эгоизма. И действительно, разум и совесть остаются спокойными. Очевидно, им нужен только внешний почет, нужно уметь только говорить с ними в известном тоне, как с капризными деспотами, и они делаются совсем ручными. Какой бы гам подняли они, если бы вместо того, чтобы "притворно" огорчаться бедствиями России, княжна Марья, например, прямо заявила, на манер подпольного человека: "России ли погибнуть, или мне чаю не пить? Я скажу - пусть себе гибнет Россия, а чтоб мне чай был". По существу, у гр. Толстого и княжна Марья, и Николай Ростов говорят именно так.

И еще, неожиданно чудесное:

Эта борьба определяет собою все творчество гр. Толстого, в лице которого мы имеем единственный пример гениального человека, во что бы то ни стало стремящегося сравниться с посредственностью, самому стать посредственностью. Конечно, это ему не удается.

In every age and in every country, there are always two trends at odds with each other, one nationalist, the other cosmopolitan. (даже и в этом неоригинальны).

That is why I say that there are no love poets, no patriotic poets, no [...] poets nor any other thing of a social nature. Poetry is individual. Poetry is not meant to express social emotions. Social emotions are expressed by action and each social emotion by a relevant action. Poetry exists to express what actions and gestures cannot express.

To have opinions is to betray oneself. Not to have opinions is to exist. To have all possible opinions is to be a poet.

God writes crookedly on straight lines. (бедный Клодель, cf. "Dieu écrit des choses droites par des lignes tortueuses").

I have never managed to be entirely incoherent. To talk nonsense, yes, but sensibly.

Our consciousness and our conscience
Alone in the pale anthill of galaxies
Put their hope in a humane God.

Who cannot but feel and think,
Who is kindred to us by his warmth and movement,
For we are, as he told us, similar to Him.

Yet if it is so, then He takes pity
On every mauled mouse, every wounded bird.
Then the universe for him is like a Crucifixion.

 For we are a people drowned in Hypocrisy; saturated with it to the bone — alas it is even so, in spite of far other intentions at one time, and of a languid, dumb, but ineradicable inward protest against it still: — and we are beginning to be universally conscious of that horrible condition, and by no means disposed to die in behalf of continuing it! 

Бонхоффер, письмо из тюрьмы 23 февраля 1944 года:

„…Wo gibt es heute noch ein geistiges „Lebenswerk“? Wo gibt es das Sammeln, Verarbeiten und Entfalten, aus dem ein solches entsteht? Wo gibt es noch die schöne Zwecklosigkeit und doch die große Planung, die zu einem solchen Leben gehört? Ich glaube, auch bei Technikern und Naturwissenschaftlern, die als einzige noch frei arbeiten können, existiert so etwas nicht mehr. Wenn mit dem Ende des 18. Jahrhunderts der „Universalgelehrte“ zu Ende geht, und im 19. Jahrhundert an die Stelle der extensiven Bildung die intensive tritt, wenn schließlich aus ihr sich gegen Ende des vorigen Jahrhunderts der „Spezialist“ entwickelt, so ist heute eigentlich jeder nur noch „Techniker“, selbst in der Kunst (in der Musik von gutem Format, in Malerei und Dichtung nur von höchst mäßigem!). Unsere geistige Existenz aber bleibt dabei ein Torso. Es kommt wohl nur darauf an, ob man dem Fragment unseres Lebens noch ansieht, wie das Ganze eigentlich angelegt und gedacht war und aus welchem Material es besteht. Es gibt schließlich Fragmente, die nur noch auf den Kehrichthaufen gehören (selbst eine anständige Hülle ist noch zu gut für sie) und solche, die bedeutsam sind auf Jahrhunderte hinaus, weil ihre Vollendung nur eine göttliche Sache sein kann, also Fragmente, die Fragmente sein müssen – ich denke zum Beispiel an die Kunst der Fuge. Wenn unser Leben auch nur ein entferntester Abglanz eines solchen Fragmentes ist, in dem wenigstens eine kurze Zeit lang die sich immer stärker häufenden verschiedenen Themata zusammenstimmen und in dem der große Kontrapunkt vom Anfang bis zum Ende durchgehalten wird, so dass schließlich nach dem Abbrechen – höchstens noch der Choral: „Vor Deinen Thron tret’ ich allhier –“ intoniert werden kann, dann wollen wir uns auch über unser fragmentarisches Leben nicht beklagen, sondern sogar daran froh werden.“

Who wrote our faces chicken pox for sure
marking its o’s with a calligraphic pen
but who bestowed on me my double chin
what glutton was it when my whole soul
yearned for austerity why are my eyes
set so closely together it was him not me
waiting in the scrub for the Vened invasion
the ears that protrude two fleshy seashells
no doubt left me by an ancestor who strained for an echo
of the thunderous march of mammoths across the steppes

Je frotte des allumettes — qui ne s’enflamment pas. C'est une résistance. L’impatience me gagne.
Ce devient un — poéme. La non-réussite se fait chose très sensible; la réussite, le prévu-accompli eût été chose nulle. Ceci me donne finalement la lueur suivante : rien de plus minime que la cause probable de l’échec de mon acte.
Mais cet échec enflamme les implexes divers, que le succès eût laissés inexistants en acte (Valéry, Cahiers 1 1103)