iampolsk | Игорь Ростиславович зажигает

О вокальном цикле Шостаковича «Из еврейской народной поэзии»

Дисциплина поддерживалась особыми судами Бет Дин, опиравшимися на так называемых «тайных мстителей» и располагавших широким спектром наказаний: от запрета ослушнику осуществлять супружеские отношения с женой до смертной казни (Шахак тоже описывает ряд типов смертной казни: запарывание насмерть кнутом, опускание в кипящую воду…). Но эта система проявляла и заботу о своих подчиненных: содержались на общественный счет повивальные бабки, выдавалось приданое бедным невестам… В особенности регламентация была сильна в отношениях с нееврейским миром. Например, определенный христианин закреплялся за определенным членом общины, который один имел право экономических отношений с ним (в качестве торговца, арендатора, ростовщика и т.д.) — это право называлось «меропие».
Ясно, что такое монопольное право давало очень большие преимущества. Мы видим более детальную, бытовую картину того, что Шахак охарактеризовал как «одно из самых тоталитарных обществ, известных в человеческой истории».
И теперь становится понятным, что Шостакович почувствовал родство этих двух типов тоталитарного общества (конечно, скорее всего, чисто интуитивно и то, как оно отразилось в фольклоре). И понятно, что язык еврейского фольклора оказался подходящим, чтобы передать его переживания, вызванные постановлением 1948 года.
Теперь можно и более расчлененно проанализировать впечатление, которое вызывает этот цикл песен. Он написан в исключительно мрачных тонах. В первых восьми песнях мы встречаем: «Плач об умершем ребенке»; нищету — больную жену и голодных детей; колыбельную ребенку, отец которого сослан в Сибирь; разлучаемых влюбленных; отца, брошенного дочерью. Кажется, что собраны все несчастья, способные обрушиться на человека. В частности, мы встречаем здесь подобие и короля Лира, и Ромео и Джульетты. Но, например, дуэт этих Ромео и Джульетты (Абрама и Рифочки) совсем не передает того накала и поэзии страсти, которая все заслоняет у Шекспира. Тут нет ни соловья, ни жаворонка! Да и весь цикл полностью лишен высокого трагизма: его герои просто раздавлены этой ужасной жизнью и корчатся в муках.
...И в песнях цикла это «общее и мировое» и чувствуется: это трагедия без катарсиса, без «благородного удовлетворения». Можно было бы короче сказать — безблагодатная.